Левон Хачатрян. Человек, которого слушаешь с открытым ртом. Слушаешь – и не можешь остановиться. Отчаянно хочешь ему понравиться. Радостно умолкаешь, когда он начинает следующий рассказ. Благодаришь за то, что ему было интересно жить, а тебе, теперь, интересно слушать.
Это чудо - иначе никак не назвать, - что запись интервью сохранилась полностью. По правилам, исходная кассета существует не больше трех дней. Потом в архиве остается то, что вышло в эфир, 10-15 секунд, а исходник затирают. Но прошло уже больше двух лет, а наш долгий насыщенный разговор все еще жив. И это подарок. Возможность опять почувствовать, как завораживает личность Левона Хачатряна.
Тогда, летом 2001 года, мне не хотелось уходить из его мастерской. Я впервые забыла, что справа камера, а впереди еще несколько интервью. Прошло чуть больше двух лет, я перечитываю текст и вспоминаю нашу Встречу, и мне так же не хочется уходить...

Анна Докторова, тележурналист


 

Корр.: Исполняется шестьдесят пять лет «Союзмультфильму». Дата не круглая, но возраст почтенный. Замечательные мастера создавали любимые всей страной мультфильмы. Вы нарисовали всеми любимого дядю Федора, его родителей, почтальона Печкина. Можно ли сказать, что это день рожденья не только «Союзмультфильма», но и всей страны?
Л.Х.: Страны Простоквашино?
Корр.: Страны Простоквашино и, соответственно, страны всех тех зрителей, которые смотрели эти мультфильмы.
Л.Х.: Да, 65 лет… Много хорошего было, есть легенды советской мультипликации, есть много хороших режиссеров, художников, и мне сейчас неудобно говорить только о "Простоквашино". Много хорошего было. И жаль, что сейчас так все получилось - опять же, неудобно говорить только о мультипликации, - потому что развалились и литература, и кино вообще, не только мультипликация. То есть был какой-то процесс, от которого пострадали все. Я сейчас уже не имею прямого отношения к мультипликации, но когда слышу, что появляются возможности для возрождения, выхода из полосы кризиса, - уже радуюсь, это уже хорошо.
Корр.: Можно ли сказать, что раньше была одна большая семья людей, которые делали мультики?
Л.Х.: Да, почти можно. В творческой среде всегда существуют проблемы, но того, что происходит в искусстве сейчас, все эти рыночные дела, - такого раньше не было, даже сравнивать нельзя. Все было человечней. Можно было найти удачный кадр – и радоваться, а не думать, как что-то куда-то пропихнуть. Хорошей придуманной сцене радовались все вместе, многие жили искусством. Бывало, что люди работали «налево», от этого никуда не денешься, но все равно там почти не было случайных людей. Сейчас в каждой области можно найти кого-то, попавшего туда не по назначению. А тогда тот, кто шел на студию, знал, куда идет. Разговоров о том, что мало платят, почти не было. Все мечтали только о том, чтобы попасть к хорошему режиссеру. Потому что есть мэтры, и есть второй эшелон, скажем, ассистентов режиссера, и вот все эти в основном молодые люди мечтали попасть к хорошему режиссеру. Попасть к Петрову – не к оскароносцу Петрову, был другой, Петров Анатолий. Попасть к Норштейну. К нашему режиссеру, Попову, но у него уже была сложившаяся команда. Хотели попасть к режиссеру, добившемуся успеха. Такой была планка желаний, планка мечты. Сейчас по-другому. Когда спрашивают, как тогда было, была ли семья мультипликаторов – да, несмотря ни на что люди жили искусством, чтобы сделать хорошо. О другом почти не думали. Бедно жили, другие тоже плохо жили, но сделать хорошее кино – это уже было счастье. А трагедия… если кино не принимали. Ведь и у нас Простоквашино сначала не приняли, дали вторую категорию.
Корр.: А почему?
Л.Х.: Сейчас расскажу. Сегодня много легенд рассказывают, что, мол, сделали фильм, а Госкино его не принял. А потом оказывается, что фильм можно было в конце концов принять. У нас в фильме есть кусок, где Матроскин и Шарик говорит про мясо <«мясо лучше в магазине покупать, там костей больше»>. Из-за этого фильм два месяца не выпускали на экран. А наш сценарист, Успенский Эдуард Николаевич, он очень боевой, не хотел соглашаться с таким решением. И пошел к председателю Госкино – конец 70-х, 1978 год, не помню, кто там был тогда, Ермаш? А секретарша его не пускает. Тогда Успенский оставил в приемной свой магнитофон - а в то время это редкая вещь была, - сказал секретарше передать магнитофон с кассетой председателю и ушел. А на кассете он записал то, что хотел сказать лично: что книга «Дядя Федор, пес и кот» существует уже давно и много тысяч экземпляров продано в России, что книга издана в нескольких странах - в Турции, Чехословакии… Что, наверное, это председатель Госкино не знает, что там есть такой разговор, а те, кто читал - знают, что там такой диалог есть. После такого объяснения картину приняли, дали первую категорию. Первая категория считалась уже как бы «выдающимся достижением киноискусства». А вторая категория означала, что фильм не принят. С помощью энергии Эдуарда Николаевича дали первую категорию, мы получили свою разницу. Такой вот случай был, что взрослый человек начал придираться к фразе про мясо в магазине, лучше оно или хуже, и картина почти два месяца не выходила на экраны.
Разные были случаи. На озвучание роли Дяди Федора пробовали пять актеров, и в конце концов озвучание делала актриса Виноградова, покойная уже. Она известна… есть такой фильм Губенко, «Из жизни отдыхающих», она там играет фаворитку Буркова. Вот она и озвучила Дядю Федора. Много стараться пришлось Табакову, потому что режиссер говорил – «надо так», а Табаков – «нет, не так». Оправдывался, мол, я дома читаю, мои довольны, так вроде хорошо, а режиссер никак не соглашался. Но как осталось – так и осталось, в конце концов победил Табаков.
Но самое смешное то, что сейчас происходит. Я когда вижу книгу «Дядя Федор, пес и кот» - их сейчас много выходит, - то возникает ощущение, что художники эту книгу не читали. И редакторы тоже. На современных рисунках кот везде ходит без одежды. А ведь в книге ясно написано, что когда нашли клад, то Матроскину купили матроску. То есть после того, как нашли клад, Матроскин должен ходить в матроске, а он ходит голышом, как в кино. В киносценарии этого не было, про «нашли и купили», но в книге-то это есть. И так смешно получается, что обычно экранизируют книжку, а тут книгу делают, как в кино. Киношнику, конечно, приятно, что он влияет на книжные рисунки, но это, так сказать, «бросает тень» на литературную часть, вроде кино получилось лучше, чем книга.
Корр.: А не обидно, когда в чужих рисунках замечаете какие-то неточности, несоответствия? Ведь эти персонажи - фактически как дети художника?
Л.Х.: Да нет, это же от нас не зависит. Кто-то взял и сделал, почему бы и нет - это же не централизованно, вроде «надо так и никак иначе». Вот кто-то в Ленинграде сделал по-другому, где-то в Костроме есть небольшое издательство, и они знают, что в своем районе могут на этих книгах заработать. Сообщают писателю, что хотят издать книгу, а потом их художник делает рисунки. Может, этот художник и фильма не видел, а может, видел, но плохо рисует. И что тут можно сделать?
В одном издательстве я отказался от работы, потому что мне фактически предложили испортить типажи. Объяснили тем, что уже сложился определенный принятый образ – зачастую сделанный плохими художниками в плохих издательствах, но народ воспринимает персонажи именно так, а когда рисуешь экранных героев, они уже выглядят как будто чужими среди этой продукции. Ну конечно, так вполне может быть, ведь когда годами – мультфильм сделан 25 лет назад, - делают «не так», уже народ привыкает, и покупает не те книги, где «по-настоящему» нарисовано, а другие. А в том издательстве пришлось отказаться, ведь когда рисунки плохо сделаны, я бы еще мог поправить, привести к первоначальному виду, но сам-то я не могу рисовать свои типажи по чужим рисункам. Всякое бывает. Но в этом отношении я спокоен, делают и делают, и слава богу.
Вообще роль этого искусства слишком преувеличена. В свое время был очень популярен мультфильм «Шайбу, шайбу!» - а сейчас его мало кто помнит. Лет десять назад гремел мультфильм «Ну, погоди!», а сейчас его слава сходит на «нет». Грубо говоря, если Успенского не будет, о «Простоквашино», возможно, тоже будут мало вспоминать. У нас нет фильмов, которые могли бы стать народными, как в 50-х годах. А народными они были потому, что ничего не было другого. Сейчас очень много информации, и то, что может быть сделано сегодня, - теряется, уж очень много слоев получается – и телевидение, и видео, и компакт-диски, кругом очень много фильмов, и один фильм теряется. А в 50-е годы делали пять-шесть фильмов, не было никакого телевидения (были разве что радиопостановки), поэтому они автоматически становились любимыми.
Корр.: Может, все-таки не только поэтому? Может, потому что тогда мультфильмы делались определенными людьми в расчете на определенную аудиторию? Современные мультфильмы мне, как человеку молодому, неинтересны, я не люблю мультипликацию. Но те, старые, мультфильмы – это для меня детство, ностальгия, воспоминания. Может быть, дело в людях, которые тогда были и эти мультфильмы делали?
Л.Х.: Всегда можно найти какие-то причины, но боюсь, что сегодня уже невозможно создать такие мультфильмы, которые бы и через 20 лет оставались любимыми. Я это имею в виду.
Корр.: А почему невозможно?
Л.Х.: Не знаю. Правда, не знаю, не могу найти причину. Говоря о «Простоквашино», сценарист писал сценарии до и после этого фильма, режиссер Владимир Попов ставил фильмы и до, и после, актеры – Табаков, Дуров, Новиков – озвучивали фильмы и до, и после, но каким-то образом именно «Простоквашино» стал популярным. А как, почему – не могу объяснить. Вроде все силы, которые были задействованы, трудились и до, и после, а популярным стал именно «Простоквашино».
Корр.: А как происходил выпуск мультфильмов на студии? Были какие-то заказы?
Л.Х.: Да нет, по-разному, заказов как таковых не было. Режиссер заканчивал картину и знал, что должен начинать следующую. Выходит из отпуска и знает, что надо запускаться. Была такая сетка, какой режиссер когда должен начинать, это было связано и с финансовыми вопросами, и с занятостью других сотрудников. Надо было набрать команду. Потом режиссер искал то, что ему близко, литературный материал. Кто-то искал в сценарном отделе, куда приносили сценарии, специально написанные для мультфильмов. Наш режиссер искал на стороне литературную вещь, которая бы подходила для мультфильма. И нашел книгу Успенского «Дядя Федор, пес и кот». Потом в фильме многое изменилось: в книге есть трактор, который сжирает много сосисок и котлет – в кино этого нет, мы решили, что это не подходит. В книге есть профессор института Солнца – в фильме этого тоже нет. Был найден хороший киношный подход, ведь то, что хорошо для книги, для кино не очень подходит. Наш режиссер хотел, чтобы сценарий написал Успенский по своей книге. Хотя там свои истории были, режиссер хотел стать соавтором сценария, но Успенский не согласился. В общем, свои сложности были.
Понимаете, когда мы этот фильм делали, мы ведь не думали, что через 20 лет он станет известным. Обычное кино, есть сценарий – надо делать, знали, что через год закончим, получали зарплату, в общем, обычная жизнь. Никаких мыслей не было, что делаем какой-то шедевр. Конечно, и тогда, и сейчас есть такие известные режиссеры, которые делают фильм и независимо от того, хороший он или плохой, говорят, что фильм хороший. А мы были обычными художниками, режиссерами, надо было просто делать кино. Были и другие режиссеры, которые делали фильмы по сценариям Успенского – получалось нормальное кино, но почему-то именно наш фильм стал известным.
Так что все работали по-разному. Наш режиссер любил ковыряться в литературе и искать современный материал. А есть режиссеры, которые работают со своим сценаристом. Наш режиссер дружил с композитором Крылатовым, и тот всегда писал музыку к нашим фильмам. Складывались команды в зависимости от того, кто с кем любил работать.
Корр.: А цензура была?
Л.Х.: Цензура? Да нет, наверное... В том смысле, что мы заранее знали, что пойдет, а что нет. Была внутренняя цензура, такая, что человек уже не несет сценарий в сценарный отдел, где сидит редактор и говорит «ты же знаешь, это не пойдет, зачем ты это принес». И цензуры не было именно в том отношении, что мы знали, что именно не пойдет. И когда прошли диалоги Успенского, мы удивились, что они проскочили. Мало кто знает, но когда мы закончили первый фильм и поняли, что это можно продолжать, Успенский принес свое предложение (это сейчас уже книжка есть, а тогда у него были только замыслы, он только-только начал это писать) - в общем, он обещал, что напишет вторую часть про то, как приезжает тетя дяди Федора и их гоняет всех как в лагере, по утрам строит их на линейке. И мы поняли, что это не пойдет. Режиссер сразу отказался, а чтобы продолжать, мы начали выжимать то, что было в книжке «Дядя Федор, пес и кот». Ведь мы думали, что первый фильм закончили – и все, а потом поняли, что «Простоквашино» может стать любимым зрителями. Так вот, в отношении того, что предлагал Успенский, мы сразу поняли, что это не пойдет – лагерь и все такое. Но Успенский же не соглашается, он такой – мало ли, это же хороший материал! Ну конечно, хороший, кто спорит, но мы-то знали, что на экран это не попадет: бывшая военнослужащая, уже на пенсии, которая командует котами, псами, коровами и дядьфедорами. Вот такая цензура. А есть сценаристы, которые сразу пишут так, чтобы прошло, но Эдуард Николаевич - своеобразный литератор. А так можно сказать, что цензуры не было, потому что заранее знали, что можно принести, чтобы спокойно, без разговоров приняли.
Корр. То есть там был свободный дух?
Л.Х.: Да, конечно.
Корр.: А это чувствовалось как-то? Ведь мультфильм – это абсолютно неполитическая вещь.
Л.Х.: Многим объясняешь, как тогда было, но никто не может понять, из-за чего проблемы? Вот я недавно читал рассказ Панича, как он снимался в фильме про молодежь, съемки были в Ленинграде и показывали, как мосты разводят. Потом была претензия: что вы этим хотите сказать, что у этих молодых людей не будет жизни в дальнейшем? Столько глупостей придумывали люди, которые за это получали зарплату, считались министрами, у которых было высшее образование. Ну, вот такая была советская действительность, мало кто сейчас об этом помнит. Я-то это мало ощущал: ну что, сидит художник, проносят готовый сценарий, все утверждено, надо заниматься своим делом. А многие же страдали из-за этого! Знали, что эта сцена обязательно должна присутствовать, это ударная сцена, а Госкино говорит – «нет, это надо убрать». Случаи были, когда половину фильма надо было заново снимать. Да что там говорить, страшно было, конечно...
Корр.: А как вы думаете, мультипликатор – это профессия для детей?
Л.Х.: Скажем, есть басни – это для детей или для взрослых? Литература - для детей или для взрослых? Есть великая картина, правда, не наша – «Желтая подводная лодка». Это для детей или для взрослых? Ведь тоже мультипликация. По-разному бывает. Скажем, Дисней – это в основном для детей, но у него, к примеру, есть «Симфония»1, где он иллюстрирует музыкальные произведения – это для детей или для взрослых? Мне кажется, взрослые тоже с удовольствием могут смотреть такие вещи.
Жаль, когда плохие вещи считаются как бы «для детей» – сейчас очень много таких книг, художественных фильмов, спектаклей. Для детей - это значит «плохо». Ведь дети не соображают, что зарубежные мультфильмы, которые у нас по телевизору показывают, - плохие. Там персонажи только рот открывают, стоят без движения и болтают - это же не сравнить с нашими мультфильмами. Дети ведь не понимают, что персонажи должны еще и двигаться. На это и рассчитано, что если плохой мультфильм – ничего страшного, ребенок же, в конце концов, не критик. Все зависит от того, как авторы изначально относятся к своим работам – «для детей» или «для взрослых», то есть «плохо» или «на среднем уровне».
Чтобы закончить этот разговор: и для детей, и для взрослых надо делать просто хорошие мультфильмы, когда нравится и детям, и взрослым. Так и получается, в конце-то концов.
Корр.: То есть не разделять?
Л.Х.: Я не разделяю. Для меня мультфильм – или хороший, или плохой. Для взрослых есть прекрасные мультфильмы, для детей есть прекрасные мультфильмы. Я не делаю различий.
Корр.: И, наверное, последний вопрос: когда по телевизору показывают «Простоквашино», вы смотрите на дядю Федора, или его папу…
Л.Х.: Нет, это раньше…
Корр.: Но ведь и сейчас часто показывают…
Л.Х.: Нет, я имею в виду, что раньше смотрел...
Корр.: А сейчас разве не смотрите?
Л.Х.: Да нет, я же знаю все сцены, зачем смотреть? Это немного глуповато – знать, что там происходит и сидеть, смотреть…
Корр.: А может, смотреть на этого дядю Федора на протяжении 20 с лишним лет и думать: вот тут бы я ему другие штанишки нарисовал… или вот здесь по-другому бы сделал…
Л.Х.: Ну и если это так? Иногда возникает такая мысль, но что можно сделать? Это книгу можно переиздать, спектакль переделать, а тут что получилось – то получилось. В мультфильме есть одна сцена – почти никто не знает, наверное, даже никто не знает - а я знаю, что там есть ошибка. Ну конечно, я бы поправил – а как поправить? Не для экрана я скажу, что там есть эпизод, когда Печкин появляется в проеме окна, рядом с окном стоит телевизор – старый такой, это ведь заброшенный дом, телевизор с маленьким экраном – «КВН» назывался, по-моему. А если смотреть в комнату с точки Печкина, там тоже стоит телевизор. Это ошибка: получается, что в комнате два телевизора. Если это внимательно смотреть, то видно, что один телевизор стоит около окна, а другой в комнате. И эту ошибку никто не заметил – ведь это целая история, два художника, режиссер, делается черновой вариант, потом его смотрят, делается все, что нужно – и никто не заметил. Я это заметил, когда смотрел на экране уже законченный фильм, и я уверен, что больше никто из нашей команды этого не увидел. А я заметил, было неудобно… а поправить уже невозможно. И вот каждый раз, когда я это вижу, мне немножко неловко, вдруг кто-нибудь тоже это заметит. Но пока я спокоен, что до сих пор никто не увидел и никто мне не будет делать замечаний, мол, что же ты… Пока не заметили, так что пока я спокоен.
Корр.: То есть дядя Федор – уже живой человечек, его нельзя перерисовать, поправить…
Л.Х.: Да, уже всё. И когда эти персонажи появляются в книжках – это же все оттуда, из мультфильма. Например, отец дядя Федора. В книге нигде не сказано, что он с бородой. И когда я вижу, как другие художники рисуют, - ведь отец может быть по-разному нарисован, лысым, в очках, - а рисуют именно типаж из кино. Вот тут появляется мысль, что это не просто разговоры, когда говорят, что «персонажи продолжают жить вне экрана» – журналисты умеют придумывать такие фразы. Здесь как раз тот случай, когда совершенно посторонний художник в Ленинграде или в Москве, который первый раз делает иллюстрации к Успенскому, и у него все время перед глазами стоят типажи киношные. Вот это интересно. Я сейчас даже не помню, какой такой мультфильм есть, который может влиять на литературную часть, когда персонаж приходит в книжку с экрана. Я сейчас даже не помню, какие есть похожие истории. Обычно бывает наоборот. Художник рисует, скажем, иллюстрации к «Тарасу Бульбе», и когда фильм делают, стараются придерживаться найденного художником образа Тараса Бульбы. А тут получается, что образ идет с экрана в книгу. Но смотреть и радоваться – нет, такого нет. Хорошо, что это есть, а тут чего радоваться?
Вот Ерыкалов,2 второй художник, как будто его нет. Это странно, ведь он есть! Дальше кино продолжалось уже без нас, другие художники начали делать, но начинал-то Коля Ерыкалов. Именно он автор пса и кота. Как радоваться? Была бы у него своя команда, как сейчас можно - с пиарским налетом, и он бы тоже присутствовал среди других. Ведь сейчас где-то пишут, что автор - Хачатрян, в других – что автор Шер, хотя он - это уже вторая и третья серии, когда мультфильм немного изменился, но ведь это все оттуда идет, от первых типажей. Поэтому радоваться… ну не знаю… ладно, для оптимистического настроя скажу, что можно радоваться.
Понимаете, столько бывает проблем в жизни, что невозможно только этим жить. Конечно, была бы у нас нормальная страна, можно было бы, как другие, что-то получать с каждого издания и переиздания и только на это жить – но ведь такого нет. Много авторов появляется, у каждого претензии, что именно они - авторы. Сейчас Успенский говорит, что это его типажи. Я свою жену нарисовал, Лариса Владимировна - это мать дяди Федора. И вдруг через какое-то время кто-то говорит: «Это мои типажи», он их где-то зарегистрировал. Ну как это можно объяснить? Взрослые люди! Я никак не могу этого понять. Поэтому радоваться… ну, можно радоваться за наше искусство, за нашу мультипликацию, а так лично сидеть перед телевизором, вроде «я смотрю и радуюсь» – это немножко глуповато выглядит. Надо радоваться, что Маша большая выросла…
Корр.: Если вдруг сейчас вернутся те времена – пятидесятые, шестидесятые, семидесятые годы "Союзмультфильма", вы пойдете опять туда?
Л.Х.: Нет...
Корр.: Почему?
Л.Х.: Это очень трудно. Я не представляю, как можно 20 лет назад что-то сделать и сегодня, уже в 60 лет, вернуться к тому мышлению, к придумыванию тех сцен, тех рисунков... Это же не механически, "взял и перенес". Это трудно очень. И поэтому мне немножко странно (сейчас опять ни к чему это, не для экрана), что Норштейн 20 лет делает "Шинель", - это великая картина, но ТОГДА, а сейчас что будет – я не знаю, как человек может сейчас делать то, что делал 20 лет назад. Как Акакий ходил, как спал, как обмакивал перо, - и через 20 лет найти, чтобы разницы не было, естественно - ведь это один фильм, - это мне непонятно. Надо вещь сделать в свое время. "Простоквашино" хорошо именно тем, что и Успенский тогда написал, и мы сделали фильм. Сейчас, конечно, надо по-другому делать. Вот у него есть книга, кажется, "Новые порядки в Простоквашино", где персонажи одеваются, как боевики – маски, полевая одежда… Через 10 лет он, наверное, по-другому написал бы. Десять лет назад он такого не написал бы. Хорошие вещи – это к своему времени сделанные, в этом есть какой-то аромат. А автоматически перейти… Я не думаю, что так можно сделать, даже третий фильм режиссера не сравнить с первым, начинаешь повторять одни и те же найденные приемы, созданные сцены, уже начинаешь повторяться. Это трудно. Поэтому я бы хотел вернуться к тем дням просто так, не для того, что работать в кино, а просто так, лет на 20-25 назад вернуться, вот это бы я хотел. Но этого все хотят, не я один. Все хотят... Вернуться к тому времени хотелось бы, но увы…
Корр.: Вы думаете, уже не будет такого "Союзмультфильма"?
Л.Х.: Нет, наверное… я думаю, что будут отдельные студии...
Корр.: Я имею в виду такую сплоченную жизнь мультипликаторов в одном большом доме…
Л.Х.: Нет, нет… Боюсь, что не будет. Опять говорю – сегодня жизнь не дает возможностей для такого сплочения, не дает. У кого-то больше денег, у кого-то меньше, кому-то деньги в конвертах дают… другие отношения сегодня. НТВэшные дела показывают, что вчерашние коллеги могут запросто друг друга поливать грязью. Такие возникают сегодня отрицательные человеческие черты, которых тогда не было. Не то, что они были, а мы их прятали,  - нет, их просто не было. Жизнь такой была, что мы радовались тому, что нашли и читали по ночам запрещенную книгу – для нас это был праздник. И хвалились, мол, я читал. Кто-то попал в Дом Кино, видел фильм – а другие не видели, и он уже гордый ходил, что он этот фильм видел. По-разному было. Сегодня невозможно жить так, как тогда жили. Я сейчас не знаю, хорошо это или плохо, но невозможно, нет, невозможно. Я, наверное, не то говорю?
Корр.: То, то… Вы ведь говорите то, что думаете...
Л.Х.: Я сейчас не знаю, тогда было лучше или сейчас. Но для меня тогда было лучше. Ну, меньше было проблем, грубо говоря. Сейчас проблем больше. Это всегда, наверное, так было. И не только у нас…
 


09 июня 2001 года, Москва

   

 
1  Оговорка. Левон Хачатрян имел в виду мультфильм "Fantasia", где, среди прочих музыкальных произведений, была и "Пасторальная симфония" Бетховена. Кстати, перед "Фантазией" Дисней действительно сделал серию короткометражных мультфильмов "Silly Symphony". p
2  Николай Ерыкалов, художник-постановщик мультфильма "Трое из Простоквашино". Трагически погиб в начале 1980-х годов. p
 

МУЛЬТФИЛЬМЫ