Нина Грозова

"ПАССАЖИР В ТАМБУРЕ ЭПОХИ"
 

     На жестких скамейках электрички коротают путь за бутылкой бедновато одетые граждане... Иллюстрация Левона Хачатряна к бессмертной ерофеевской книге "Москва - Петушки" показалась мне подозрительно знакомой. Так и есть! Это цитата с картины П.Васильева "Ленин по дороге в Петроград", только вместо Ильича с пассажирами общается герой Венедикта Ерофеева. Художник ведет со зрителями свою игру: мол, кто знает - тот поймет.    
     Книгой "Москва - Петушки" Хачатрян "заболел" давно. Магия ерофеевского вымысла не отпускала художника, пока он наконец не понял: эту книгу нельзя только добросовестно оформить, ее надо прожить вместе с автором.
     - Венедикт Ерофеев заслужил, чтобы его книга стала штучным товаром, - говорит художник и выкладывает передо мной необычный макет. 
     На каждой его странице - иллюстрация, словно выхваченная из контекста нашей недавней жизни. Здесь и фотографии лидеров страны, и плакаты из красных уголков, и талоны на водку, и этикетки мясных консервов... Но, главное, через всю книгу непрерывной фантасмагорической строкой проходит характерный памятник письменности советской эпохи - пособие по гражданской обороне. Впрочем, это еще не все. Художник убежден: уникальное малотиражное издание знаменитого романа не должно быть книгой в привычном понимании, то есть страницами под одной обложкой. Органичнее - листы, перетянутые веревкой и вложенные в целлофановый пакет. Там же - пустая бутылка, булочка и казенный бланк с поименным перечислением "заказа". Найдется ли издатель, которого увлечет сия фантастическая, но достойная идея? Хочется верить...
 


 

     А пока художник продолжает поиск средств, сводящих к минимуму его присутствие в собственных работах. В ход идут самые прозаические, но о многом говорящие нам, жителям своей страны, вещи: картотечный ящик, обложка "личного дела", газетные вырезки, уличные объявления, отрывной календарь. Удивительное сочетание этих обыденных вещей рождает на свет какую-то новую реальность. Особенно сильно, как мне кажется, на зрителя воздействуют старые газеты. Вырезки из них, причудливо собранные Хачатряном лет двадцать назад в узкие бумажные полосы (чтобы удобнее было их при необходимости прятать), притягивают взгляд посильнее иных картин.    
    
Художник давно понял: газеты - вещь взрывоопасная. Даже если герои и события подбираются с расчетом на зрительское восприятие огромного бумажного полотна. Удивительно: когда начинаешь вглядываться, оно притягивает все сильнее и сильнее. Хрущев, Кеннеди, Дубчек, Че Гевара, пионерские шествия, БАМ, наркоманы "прогнившего Запада", война во Вьетнаме... И где-то сбоку от этого взрывного исторического сгустка - фотография самого художника тех лет.
     Уже тогда он был убежден: адекватно выразить свою эпоху можно только с помощью современных материалов. Художник сознательно работал для подготовленного зрителя (будущего, разумеется, - о том, чтобы выставлять и даже показывать друзьям нечто подобное в те годы, понятно, и речи не было), умеющего вглядываться в жизнь, любящего читать и обдумывать прочитанное.
     Вот круг любимых авторов самого художника: Солженицын, Платонов, Довлатов, Шаламов и Ерофеев. Ксерокопию повести Довлатова "Зона", сделанную в брежневские времена, художник теперь считает самостоятельным произведением, своеобразным памятником эпохе самиздата.
     Приоритеты в литературе определились для Левона задолго до официального "разрешения" опальных писателей. В одной из работ Хачатряна предельно жестко противопоставлены "литературные генералы", чьи фотографии он выстроил в ряд, словно на доске почета, и одинокий, оторванный от всех портрет Варлама Шаламова, написанный рукой художника и будто пригвожденный к бессмертию канцелярской кнопкой.    
     А вот - очередная мистификация. Под рисунком подпись: "Иван Денисович Шухов". Но внешность знаменитый солженицынский герой имеет... Осипа Мандельштама. Или - портрет Розы Люксембург, снабженный чужим именем: "Елизавета Денисовна Воронянская". Эта женщина добровольно ушла из жизни после того, как выдала на допросе место, где хранилась рукопись "Архипелага ГУЛАГ". Художник надеется, что, оттолкнувшись от хрестоматийного портрета немецкой коммунистки, люди запомнят достойное имя совсем другой женщины.
     Когда умер Андрей Тарковский, Левон поместил в раму отрывной календарь, в который вклеил фотографию мастера и вписал возле даты его рождения: "Родился Андрей Тарковский".
     Самая страшная работа Хачатряна - "Сумгаит". Изображение как таковое на картине отсутствует. На шершавом картоне - лишь краткая справка из Энциклопедического словаря про этот небольшой и безвестный до трагических событий город. Шрифт, схожий с кладбищенскими надписями, цветы, будто вырезанные из дешевой открытки, траурная лента наискосок воздействуют на зрителя посильнее многих реалистических полотен.
     Или еще одна картина художника, на которой тоже единственный герой - это знак, слово. Маленькие буковки имен Зощенко и Платонова, разделенные жирной горизонтальной чертой и помещенные на большом листе, кажутся особенно беззащитными.
     Иногда маэстро позволяет себе пошутить. В его мастерской, которая сама по себе - произведение искусства в духе концептуального авангарда, торжественно висят несколько подлинных бланков "Благодарственных писем" (помните, был в недавнюю пору такой жанр?), а в них аккуратно, по буквам, вклеены имена нынешних знаменитостей "андеграунда", неожиданно ставших новыми "генералами от искусства".
     Остается добавить, что в удивительной мастерской органично живут и многочисленные известные работы мастера в мультипликации, и его иллюстрации для журналов "Огонек", "Пионер" и "Миша". Сам художник, правда, не любит на них долго останавливаться. Главные же детища Левона Хачатряна до сих пор известны лишь домашним да близким друзьям художника, хотя сделаны они пятнадцать и двадцать лет назад. Когда пошла волна "запрещенного искусства", художник счел неловким втискиваться, расталкивая всех локтями, в переполненный вагон. Так до сих пор и едет в тамбуре, разделяя в чем-то судьбу бессмертного ерофеевского героя.
 

все тексты
карта сайта